– Мои жабры? – Энн вновь потрогала горло, но потом что-то вспомнила. – А! Конечно же, ларингит! Когда у меня в декабре разболелось горло, и вы меня осматривали. Вы тогда еще порекомендовали маме давать мне по три таблетки аспирина в день. А еще полоскать горло теплой водой, в которой надо было растворить ложку соли.
– Заметь, больше ты никому не хотела показывать горло, – напомнил старик. – И почему же? С чего выбор пал на меня?
– Не хотела, чтобы меня осматривали другие врачи, – ответила Энн. – Только вы.
– Родство, – произнес старик. – И ты правильно поступила. Но волноваться не о чем. Твои жабры – пока это не более чем крошечные розовые прорези в основании трахеи – так же совершенны, как у любого младенца (или даже зародыша) Глубоководных, выношенного на суше. И в таком состоянии они останутся… скажем так, еще очень долгое время. Примерно столько же, если не дольше, чем оставались – и будут оставаться – мои, пока я не буду готов. Тогда они выйдут наружу. Примерно месяц или около того в тех местах будет побаливать, потому что им нужно время, чтобы развиться окончательно. В частности, в них сформируется нечто вроде пустотелых вен, которые будут доставлять воздух в твои легкие. К тому времени ты станешь чувствовать себя в воде так же, как сейчас на суше – в своей стихии. И это будет чудесно, милая моя!
– То есть вы хотите, чтобы я ушла с вами. И стала бы…
– Ты уже одна из нас! Энн, ты источаешь слабый запах, который ни с чем не спутаешь. Да-да, не удивляйся, он исходит от тебя точно так же, как исходил и от Джеффа. Но ты можешь легко ослабить его при помощи таблеток, которые мы разработали специально для этой цели, а при желании заглушить специальным одеколоном.
В очередной раз воцарилось молчание. Энн взяла его за руку и погладила от локтя к кисти. Кожа на ощупь была гладкая. А вот в обратном направлении…
– Да, – произнесла она. – Похоже, я одна из вас. У меня точно такая же кожа… Чешуйки на ней не видны. Они очень тонкие, розовые и золотистые. Но если я уйду с вами, как же тогда мама? Вы так и не сказали мне, что с ней. Чем она больна?
И вот теперь, сказав почти всю правду, старый доктор был вынужден солгать. Что еще ему оставалось? Ибо правду Энн никогда не смогла бы принять, а если и приняла бы, то лишь ценой веры. Но другого выхода он не видел.
– Твоя мама, – проговорил старик, не решаясь встретиться с Энн взглядом. Осекшись, он начал снова: – Твоя мама, твоя милая Джилли… боюсь, она еще не долго протянет.
По крайней мере в этом он не солгал.
Однако ладонь девочки взметнулась к губам, и он поспешил продолжить:
– Энн, пойми, у твоей матери тяжелое заболевание, БКЯ – болезнь Крейцфельда-Якоба, или так называемое коровье бешенство, причем на одной из конечных стадий.
И это тоже была правда… но не вся.
Энн в ужасе открыла рот:
– А мама знает?
– Как я могу ей это сказать? Или даже ты? Может, она вообще уже не придет в себя. А если и придет, то опять начнет убиваться из-за тебя. Так что будет лучше, если мы ничего не будем ей говорить о… ну, ты поняла. Энн, дорогая моя девочка, не надо, не смотри на меня так. С этим ничего не поделаешь. На сегодняшний день коровье бешенство неизлечимо. Я сделал все для того, чтобы она оставалась с тобой как можно дольше. И буду о ней заботиться до самого конца. Специалист из Сент-Остелла подтвердил мой диагноз.
– Значит, те пилюли, что вы ей прописывали, совсем не помогали? – наконец обрела голос Энн.
– Плацебо, – солгал Джеймисон. – Обыкновенные сахарные пилюли. Мама верила, что они помогают… вот главная польза.
Разумеется, они не помогали… даже наоборот: Джилли никогда бы не отпустила дочь с ним. Да и та не ушла бы сама, пока жива ее мать. Капсулы содержали синтетические прионы – простые белки, неотличимые от тех, что вызывают у человека коровье бешенство, и разработанные в тайных лабораториях старого Инсмута. Они постепенно убивали мозг Джилли, причем все быстрее и быстрее.