Храм на рассвете

22
18
20
22
24
26
28
30

— Как бы вы ни страдали, ваш сын не вернется. Вы, наверное, наполнили воздушный шар своей души печалью, так, чтобы больше туда ничего не попало, и успокоились. Может быть, я выражусь грубо, но вы, видно, решили не позволять другим надувать свой шар и постоянно поддуваете его печалью собственного производства? В таком случае можно не беспокоиться, что вас взволнуют чувства других.

— Что за ужасные вещи вы говорите! Какие жестокие! — госпожа Цубакихара смотрела на Иманиси поверх носового платка, которым заглушала рыдания. Иманиси подумал, что ее взгляд напоминает взгляд девочки-подростка, которая хочет, чтобы ее изнасиловали.

Мурата, президент строительной компании, выказывал преувеличенное почтение Синкаве как наставнику в финансовых делах, Синкаву совершенно не трогало, что этот строитель проявляет к нему уважение. Мурата с размахом давал свое имя строительным объектам, на которых трудилась его фирма, и в его словах не было саморекламы. Однако внешне он был совсем не похож на опытного строителя — бледное, плоское лицо хранило печать довоенного чиновника. Идеалист, который жил, приткнувшись к кому-то, раз в жизни сделавший попытку стать самостоятельным, преуспел, и тут перед его глазами неожиданно раскинулось свободное, приветливое море обыденности. Он сделал танцовщицу Икуко Фудзима своей любовницей, сегодня та была в роскошном кимоно, на пальце кольцо с бриллиантом в пять каратов, и она прямо держала спину, даже когда смеялась.

— Прекрасный дом, жаль, что вы не поручили строить его нашей фирме, вот бы мы поучились, — трижды сказал Мурата Хонде.

Дипломат Сакураи и светило журналистики Кавагути обсуждали с Акико Кёя международные проблемы. Рыбья кожа Сакураи и старческая, огрубевшая от выпивок кожа Кавагути передавали контраст крови — и холодной, и горячей она была по долгу службы. Когда мужчины, не дослушав женщину, стали обсуждать важные проблемы, певица, практически лишенная тщеславия, поглощая канапе, занялась сравнением мужских причесок — взлохмаченных седых волос и старательно уложенных черных. Округлив губы, словно произнося звук «О», она с мрачным видом целиком предалась любимому занятию — отправляла в рот, похожий на ротик золотой рыбки, канапе.

— Странный у вас вкус, — Макико Кито, чтобы сказать это, специально подошла к Иманиси.

— А разве, чтобы ухаживать за вашей ученицей, нужно особое разрешение? Мне кажется, будто я ухаживаю за матерью, во всяком случае, ощущаю какой-то священный трепет. А вот вас я соблазнять не буду. Потому что на лице у вас написано, что вы обо мне думаете. Вы уверены, что я принадлежу к типу людей, которые вызывают у вас наибольшую антипатию в сексуальном плане.

— Вы хорошо осведомлены, — голос Макико звучал спокойно, чарующе. Потом она сделала паузу и, словно окаймляя сказанное черной рамкой, произнесла:

— Как бы вы ни обольщали бедную женщину, вы не можете сыграть роль ее сына. Ведь ее умерший сын был святым, красавцем, и она, как жрица, служит только этому богу.

— Все это кажется мне странным. Ее оскорбляет, что живой человек с чистыми чувствами претендует на место рядом с ней.

— Поэтому, наверное, она и почитает чистые чувства умершего.

— Во всяком случае, возникло это из потребности жить. В этом можно не сомневаться.

Макико, прикрывая от отвращения глаза, засмеялась.

— На этом приеме нет ни одного мужчины, — сказала она и встала навстречу Хонде. Госпожа Цубакихара, сгорбившись, плакала, сидя на краешке приделанной к стене скамьи. Вечером на улице стало холодно, окна были мокрыми от осевшего пара.

Хонда собирался попросить Макико присмотреть за госпожой Цубакихара. Если на нее так действуют не воспоминания, а небольшое количество выпитого вина, значит, она из тех, кто плачет, когда напьется.

Подошла побледневшая Риэ и сказала Хонде на ухо:

— Какие-то странные голоса. Вот только что в саду… Может, послышалось.

— Ты посмотрела, что там?

— Нет, мне страшно…

Хонда подошел к одному из окон, стер со стекла пальцами влагу. В кипарисовой роще появилась огромная луна. В ее свете по газону бродила дикая собака. Вот она остановилась, поджала хвост — в лунном свете блеснула белая шерсть на груди — протяжно завыла.